Карта сайта




  •  
  •  

Роман Андрея Демкина

"НЕНАПИСАННЫЙ ДНЕВНИК"


книга суриков картины
скачать книгу суриков   скачать книгу суриков

Магические картины-сны Василия Сурикова
в историческом романе Андрея Демкина "Ненаписанный дневник"


Демкин А.Д. Ненаписанный дневник: Роман. – СПб.: ООО Копи-Р-Групп, 2013. – 704 с.: ил.
ISBN 978-5-905064-49-4

8 лет работы над рукописью, несколько лет поисков в архивах и библиотеках, криминалистические экспертизы, предварительные публикации в исторических и художественных журналах, тысячи километров путешествий... и лонг-лист премии Русский Букер в 2013 году

Некролог Ильи Репина Василию Сурикову

10 марта 1916 года

Куоккала, Пенаты

Княжество Финляндское

Газета «Утро России», открытая на четвертой странице, была резко отброшена на зеленое сукно письменного стола. По дубовому канту столешницы пронеслась судорога барабанной дроби, отбитая сухими узловатыми пальцами. Исполнив свою краткую вступительную партию, рука в бархатистом рукаве альпийской куртки отрывистым выстрелом прихлопнула газету к столу. Пальцы, вновь было собрались приступить к делу, но, вдруг, резко подмяли под себя белую пашню газетного листа, покрытую бороздами свинцово-черных строчек. Помедлив несколько секунд, словно пробуя бумагу на вкус, рука нехотя отпустила свою жертву. Чуть погодя левая рука призвала на помощь свою вторую соратницу, с правой стороны, которая уже была слабее своей сестры. Совместными усилиями руки разровняли, насколько это было возможно, наметенные порывом гнева газетные сугробы.
Взгляд Ильи Ефимовича Репина метнулся через стол на широкий подоконник, опоясывающий корабельную рубку кабинета, вплывающего в хвойную зелень леса. Там, среди остальных «русских великанов», стоял и он, навечно отлитый в бронзе «в маленьком виде». Как всегда – гордый. Всем своим видом возвещающий окружающим о своей полной независимости.

Руки Репина взметнулись к лицу, растерли брови, соскользнули по носу, по пути успев помассировать несколькими движениями уставшие глаза. Рука потянулась, было, к чернильнице, стоявшей на небольшой плите из.… О, Боже, даже плита эта – и то памятник Ему… Ее же Василий Федорович Свиньин подарил в день открытия флигеля Русского музея. Плита из Олонецкого розового мрамора, что вместо итальянского на Мраморный зал музея по его настоянию пустили. Свиньин… Ведь и с ним он не постеснялся подраться, шейным платочком чуть не задушил. Елку рождественскую повалили так, что пожар начался в квартире Свиньина от свечей… И все из-за чего? Даму не поделил! Причем дамой этой была законная супруга самого Свиньина. Да, не боялся он драться. Ни с кем не боялся.
Руки вновь придвинули газету, и глаза побежали, перескакивая через строчки сверху вниз:
«Нет! Как они могли! Написать такое! Про него!» – мысли водопадом неслись из глубины сознания и, падая вниз, разбивались о камни, где-то в глубине, отдавая нестерпимой болью в затылке.
Память, вопреки воле, вопреки противостоянию сжатых тугим прессом к самой переносице рыжеватых бровей, предательски вынесла на поверхность резкий взгляд пронзительных черных глаз. В коридоре Академии художеств. Какой же это был год? Семьдесят третий? Или семьдесят второй? Да какая разница? Я уже тогда был величина – пенсионер Академии. Золотая медаль у меня была! Сам великий князь Владимир Александрович вручал; оркестр туш играл. И «Бурлаки» уже написаны были. Точно! В галерее Рафаэля мы и схлестнулись взглядами.
А он-то кем был? Серебряная медаль за рисунок с натуры? Рисунки про Петра? Собор с Медным Всадником ночью? Но смотрел-то, смотрел-то он как! Словно видел все наперед! Нет, пусть пишут, что хотят. Хоть Васнецов, хоть Юон. Лучше меня никто его не знает. Лучше меня никто про него не напишет. Все, как было на самом деле.
– Вера! – голос Репина сорвался. – К-хм... Вера! Сходи к Николаю Васильевичу.  Проси его покорнейше отправить  вечерним поездом некролог на Сурикова в «Биржевку». Пусть оставят место. Скажи, не хуже прошлых статей будет. Может, в вечерний выпуск на следующий день успеют.
Да и вообще – откуда эта газета? С этой дурацкой войной вся почта идет в Выборг на цензуру и только четвертого дня может к нам попасть. Кто ее принес? Ах да, видно Клюев из Петербурга захватил. Молодчина этот Клюев! Давеча же он и рассказал о Сурикове. И газету, точно, он же привез. И этого талантливого молодого мальчишку с собой прихватил – Есенина. Переигрывает Есенин немного – рубашка голубая шелковая, с пояском, желтые волосы в скобку. Глаза долу держит. Но чувствуется – даст он всем в шапку. Чудо как стихи его хороши! Русские стихи. Настоящие. Не то, что эти – декадентовы словоблуды. Да… Теперь и телефоны не работают – боятся шпионов. Да кто тут шпионить-то будет! Раньше новости все быстро достигали. Да…
Илья Ефимович распустил тесемку папки с бумагой, вытянул пачку листов. Обмакнул перо в чернила. Рука зависла над бумагой. С чего ж начать? Да вот, со взгляда и начнем. Пусть знают, что он за характер. Был – характер.
Перо, вспахивающее гладь бумажного листа с непривычной стороны, стало покрывать лист своими синими узорами. Лишь дойдя до межи, Репин дал своей руке отдохнуть.
– Да, в Москве ценили, что я художник, еще и писать мог, – приятный бальзам воспоминаний потихоньку успокаивал разбередившуюся вновь рану. – Действительно, что это так я? У каждого свое место: у меня – свое, и у Сурикова – свое. И мое определенно сейчас гораздо лучше. Да и вообще, что можно было ждать от сибиряка, впервые попавшего в интеллигентное общество! Ну да ладно. Ведь, мы с ним много общались. Но только после, как в Москве вновь встретились. После того как я из Парижа вернулся. А Суриков-то так и не получил медальку-то. Не получил. И поездку ему выхлопотали. Хоть он в нее и не поехал. Гордый! А я сам. Всего трудом добился. Ну, тогда уж можно было и сблизится. Он ведь уже понимал, что к чему.
Перо вновь заскрипело:
«Уже после своего академического пенсионерства, я, поселившись в Москве, был в храме Христа Спасителя, где и Суриков писал на стенах большие образа-картины.
Здесь мы с первых слов почувствовали себя родственниками – кстати, и жили недалеко друг от друга – в Хамовниках. Я упросил Сурикова позировать мне для портрета. Он согласился, и мы стали видеться довольно часто. Работы в храме он уже кончил и сейчас же, на Зубовском бульваре в небольшой комнате (самой большой в его квартирке) он начал «Казнь стрельцов». Тогда еще не было пряток друг от друга со своими работами: они стояли на мольберте всегда открытыми и авторы очень любили выслушивать замечания товарищей».

– Ведь это я ему Кузьму-то на свет белый извлек, на Ваганьковском, – я! А в картине-то Кузьма – первый герой явился. Все стрельцами его восхищены были. А ведь по письму даже моя «Дочь Иаира» первее будет. Ленивый он был. Краску смешивал, как хотел – вот письмо-то его и темнело быстро. Палитрой нормальной он так до конца жизни и не обзавелся. Так с огрызком и писал. Перспективу двигал, как хотел. И все ему – прощали! Талант!
А видения, да сны его эти дурацкие! И Кузьму-де он раньше видывал, и все остальное. И все ему верили. А особенно – сам великий Лев! Говорил, Суриков знает, что пишет. Не просто так: все меня им попрекал, дескать, я-то не знаю, для чего пишу. Хоть мы с ним и дружили теснее. И в Ясной Поляне сколько раз у него бывал: и самого графа, и семью рисовал. А вот Суриков его с лестницы спустил! А он свое все – «Такого другого нет!» Словно понимал он всю ту дичь, что Суриков про свои сны порол. Прошлая жизнь! И Толстой туда же со своим учением. Да лучше бы Суриков рисунок и форму штудировал, руку набивал в письме. Любому живописцу очевидно, что рисунок его не крепок и форма слаба. Да! Только пожалеть об этом можно! Я ведь ему в Москве даже класс натурный затеял. Но он ко мне не часто приходил на эту скуку. Чтобы живописцем быть надо верность глаза иметь. Это первый элемент живописного таланта, основа живописной техники. Техника и Суриков… Да его голова все была забита небывалыми образами. Сердце его охвачено было потрясающими страстями этой выдуманной им прошлой жизни. Откуда уж тут силы удержаться на изучении живописи вообще!
Репин отпустил прилечь отдохнуть утомившуюся в страстном письме руку и вернулся к газете:
– Какие теории разложения света!? Какой импрессионизм!? Реальной манере, что я исповедовал, и он следовал. Но ведь, если есть один образец, то другой – подобный уже не нужен миру. Ни Рафаэль, ни Рембрандт, ни Тициан другой невозможен – он будет только хладный скопец, жалко, скромно и загадочно стоящий в стороне от истинного искусства. А как об этом пропечатали, так и виду перестал подавать. Самобытно писать стал. Чтоб мазок явно на картине рисовался. Ну да, Суриков яркий пример самобытности… Пожалуй…
Перо, приняв чернильное крещение, торопясь, едва поспевая за рукой, принялось укладывать мысли и вздохи на бумагу:
«Вот его картина «Ермак, покоритель Сибири». Еще издали, от картины уже делается душно. Коричневая, стеганая на вате, рвань татарщины испускает удушливую атмосферу пота, пыли, вони, и чувствуешь толщу мясной стены! Ее не пробьет никакой выстрел. В этих грязных ватных треухах всякая пуля потонет. Их можно взять только страхом громкого выстрела. И тогда, оцепивши этих бессловесных тварей цепью, можно гнать их в казематы – клоповники.
Впечатление от картины так неожиданно и могуче, что не приходит на ум разбирать эту копошащуюся массу со стороны техники, красок, рисунка. Все это уходит как никчемное; и зритель ошеломлен этой невидальщиной. Воображение его потрясено, и чем дальше, тем подвижнее становится живая каша существ, давящая друг друга.
После и казаков, и Ермака отыщет зритель; начнет удивляться, на каких каюках-душегубках стоят и лежат эти молодцы; даже серьги в ушах некоторых героев заметны… И уж никогда не забудет этой живой были в рамках этих небылиц».
Вновь можно передохнуть от письма. Но мысли эти, картины, образы – так и рвутся наружу, словно выпрыгивают, и сами ложатся на бумагу. Только обвести их чернилами осталось… Нет, завершать надобно… А то, еще ненароком, напишу так, что кому-нибудь покажется будто жалею его… Нет, я не жалею… Я не могу жалеть… Он сам свой путь выбрал… Хотя, ведь видел я, и он это понял, что понравилось ему у нас – чудный мирок Пенат пленил его, – но, вот гордец! – старался виду не подать.  Потом я слыхивал: вегетарианский стол наш «сеном» величать изволил! Какой год тот был? Точно, после того как мы в его убогой «денщицкой» на Тверской сундук с драгоценностями разбирали. И после «Стеньки» его. Стало быть – в десятом году. Или в девятом? Да … тоска берет, честное слово, до злобы…
Ну что же, продолжим… Как там Васнецов писал? «Собрат Веронезе и Тинторетто?» Ну, уж нет! Тут я решительно не согласен. Теперь много всяких умников об искусстве судить… Студент мой Иван Пуни – легок на помине, вчера только заходил, – уроки ведь брал, рисунку я его учил, письму – и что же? Кубист! Выставки открывает с названиями странными. Картины выставляет – художников-беспредметников! Каково! Художник без предмета! Авангардист и футурист…  А ларчик просто открывается – коли ты рисунку не обучен, да анатомии не знаешь, так и дорога тебе в символисты. Нет-с! Скажем и мы непременно пару слов в защиту искусства:
«В заключение, желательно определить в искусстве место и значение В.И. Сурикова, сделать ему характеристику. Теперь это очень, очень трудно, – время не такое.
Вместо горячих жертвенников Творцу от искренних сердец жрецов искусства закурились кучи навоза, – кизяк… Кроме газов, от удушливости которых можно угореть, эти дымящиеся кучи производят такой едкий дым, что решительно ничего видеть не может человек с добрыми побуждениями, – наглядеться произведениями искусства и даже приобрести что-нибудь из виденного для воспоминания…
Его, заплатившего за вход на выставку, как везде, приводят в некую неприглядную кладовую, где и на полу и по столам досужие шутники-дворники наложили и прикрепили к стенам какие-то деревяшки, поленца, жестянки, даже коробочки от пудры, щетки от сапог с ваксой, вешалки для платья, обрезки цинковых листов; некоторые поленья и концы брусьев даже раскрасили в яркие цвета…
Недоумевающий простак уже готово звать на помощь полицию, требует назад деньги; поднимается шум; смех переходит в нелестные эпитеты устроителей… Скандал. Заправилы поневоле должны спасать положение: они уверяют непочтенную публику в ея невежестве, – за границей за эти сверх-художества платят громадныя суммы; в Москве некий чудак купил великолепный дворец, украшенный резьбой и позолотой блестящей эпохи Ренессанса, и развесил по стенам эти гениальности, еще недоступные пониманию. Выставка носила загадочную цифру, вместо заглавия красовалась вывеска: 0,10…»

Замерев, еще не родившись из чернильного колодца, взяв минутку другую для отдыха в разгар страды, чернильные строки вскоре продолжили вязать темные борозды по листу сверху вниз:
«В искусстве, как в жизни человечества, установились два типа, два течения: эллинское и варварское. И художников, по их натурам, также придется разделить на эллинов и варваров. Эллины со своим искусством представляют гармоническое цельное, изящное явление. Ритм, красота, спокойное сочетание линий, красок, форм – все вместе, распределенное по миру, с аристократическим вкусом очаровывает нас, и душа наша отдыхает от этой изящной пластики. Представители у старых греков: Фидас, Пракситель и др., у итальянцев: Рафаэль, Тициан и др. У нас представитель эллинизма – Карл Брюллов, величайший художник Европы XIX столетия.
Другой тип искусства, для краткости, назовем варварским (в известном понимании древних греков, для которых все, что не входило в область Эллады, считалось варварским).
Разумеется, все малокультурные народы были варварскими, и сами греки имели довольно продолжительный период архаического искусства так схожем еще с египетским. Апполон Терентийский, Диана Эфесская и др. все это можно считать варварскими примитивами, к которым так рьяно стремятся теперь декаденты…
У нас представители варварского начала: лубки, иконы, и произведения живых, но еще не окультуренных сил природного гения. К таковым можно отнести Перова, к таковым же, по своей натуре принадлежит и Суриков.
Натура страстная, живая, с глубоким драматизмом, он творил только непосредственно, выливая себя; он не мог подчинять свои силы никакой школе, никаким канонам.
И лица, и краски, и линии, пятна, светотени, все в нем было своеобразно, сильно и беспощадно по-варварски».

Варваром он и был… Сапоги с самым дорогим костюмом от первого в Москве портного Деллоса стал носить… Шапки топтал… А ведь кто не знает его – послушает, как рассуждает об искусстве – так ни дать ни взять – эстет-аристократ! А он – князь-дьяк! Лучше бы как я – хоть раз пешком из Петербурга в Москву прошел. Мозги бы ему прочистило. А он все по следам своих бредовых воспоминаний мотался. Три тысячи верст только за одним своим «Ермаком»! Ну да Бог ему теперь судия…
Вот, вроде бы и все… Осталось дату поставить… Но, пожалуй, не очень удобно ставить десятым числом – когда все некрологи вышли восьмым… Получится некрасиво, что будто я забыл о нем. И будешь потом всем объясняться, что за границей пресса запаздывает, что телефоны не работают. Подпишем и мы как все: «8 марта 1916. Илья Репин».

Далеко, в городе, который еще так недавно именовался Санкт-Петербургом, в доме номер 15 по Адмиралтейскому каналу, пожилой наборщик аккуратно выложил свинцовыми шрифтами:
«Биржевые ведомости № 69 Суббота 11 марта 1916. г. Петроград».

 

Отрывок из книги: Смерть Сурикова

Заметка о книге на портале "Живое слово"

Читать онлайн отрывки из книги "Ненаписанный дневник":

скачать книгу суриков

  • Нравится