Карта сайта




  •  
  •  

Роман Андрея Демкина

"НЕНАПИСАННЫЙ ДНЕВНИК"


книга суриков картины
скачать книгу суриков   скачать книгу суриков

Магические картины-сны Василия Сурикова
в историческом романе Андрея Демкина "Ненаписанный дневник"


Демкин А.Д. Ненаписанный дневник: Роман. – СПб.: ООО Копи-Р-Групп, 2013. – 704 с.: ил.
ISBN 978-5-905064-49-4

8 лет работы над рукописью, несколько лет поисков в архивах и библиотеках, криминалистические экспертизы, предварительные публикации в исторических и художественных журналах, тысячи километров путешествий... и лонг-лист премии Русский Букер в 2013 году

Смерть Сурикова

27 июля 1869 года

Петергоф

Василий сидел на скамье на краю глинта, любуясь на распластавшееся в низине, перед земляной дамбой, прямоугольное зеркало Марлинского пруда. Летний день уже клонился ближе к вечеру, когда легкая прохладца начинает стелиться по земле, поднимаясь вверх по пологому склону. В воздухе весело сновали туда-сюда ласточки, нарезая воздух на затейливые фигуры остро заточенными крыльями. Легкий и ненавязчивый птичий щебет дополнял идиллическую картину. Сладковато-пряный запах травы и цветов постепенно все отчетливее проступал сквозь смытые дождем остатки пороховой гари фейерверков. Такой же приятный, вечный травяной запах из детства, который получается, когда растираешь между ладонями хрустящие сочные стебельки сурепки.
Да, определенно, летом только загородные прогулки могут составить душевную отраду для петербургского жителя. Сколько же в этом городе пыли! И это несмотря на то, что почти весь город, за исключением, пожалуй, Васильевского острова, представляет собой сплошное зеленое море из парков, бульваров, аллей, садов, садиков и палисадников. Но по-настоящему от всепроникающей петербургской пыли спастись можно только за городом. Можно выбраться куда поближе на острова. На Крестовский, например. Туда, от главной пристани у Летнего сада, можно пароходом Северным или Тайваньским добраться за двугривенный. А можно и подальше по чугунке отправиться: в Царское село или в Павловск с его вокальным залом там тоже красота.
Много под Петербургом славных мест, но Петергоф особенно хорош. Правда, сюда по чугунке вообще почти час добираться. Да еще и четвертак за проезд отдай. Но Петергоф – город самый парадный и аккуратный. Весь торжественный, начиная с чудесного готического вокзала. Сюда же можно и на пароходе добраться от Сенатской пристани. Так гораздо удобнее, так как не надо еще из города до вокзала добираться. Но и в пути дольше проведешь – уже целых два часа. А стоит билет так же, как по Петергофской железной дороге. Зато сразу попадаешь в Петергофе на пристань в центре парка, и все самое главное открывается прямо перед тобой в перспективе Морского канала. Это и дворец с серебряными крышами, отражающими небо и золотую царскую корону на центральном корпусе, и гигантский водяной столб, и ряды водометов по берегам, одетым в еловые аллеи. Красота!
На время оставив и без того не очень русский город, попадаешь уж и вовсе в превосходное королевство в каких-нибудь сказочных и небывалых Европах, сошедших с гравированных журнальных картинок. Говорят, что сам Александр Сергеевич Пушкин любил путешествовать в Петергоф на пироскафе, чтобы полюбоваться закатом с площадки перед Монплезиром. Там, по заведенному с незапамятных времен ритуалу, нужно расположиться на  деревянной скамейке под сенью развесистых старых лип и вдохновенно наслаждаться закатом под нежный плеск легкого прибоя, сливающийся с отзвуками музыки духового оркестра от царской купальни.
Да и во всем Петергофском парке просто совершенно другой мир: воздух с залива насыщен живительным зарядом морской свежести и смешан с ароматами листвы и цветов. Плеск прибоя, журчание воды в фонтанах, спокойствие вековых лип, дубов и кленов, столетние рыбы в прудах Марли да стриженые аллеи во вкусе Людовика XV.
А сегодня, на именины Государыни Марии Александровныв Петергофе устраивают  настоящий праздник с иллюминацией. Так чем же не повод для хорошей загородной прогулки? Погода, правда, не особо сему благоприятствует: с утра уже закапал дождик.
Но, несмотря на пасмурную погоду, народу в парк привалило многие тысячи: и на пароходах, и на поездах. Дождик, конечно, заставил немного усомниться в счастливом исходе праздника в виде праздничной иллюминации с фейерверком. Однако к вечеру дождь догадался почти прекратиться, и парк-сад украсился праздничными огоньками: от дерева к дереву протянули гирлянды из китайских бумажных фонариков.
Публика, как принято, гуляет в двух местах: у Самсона и у Монплезира. С пяти часов пополудни у дворца выставили гвардейцев-часовых. Состоялась и традиционная лотерея Аллегри: за билет в гривенник можно было выиграть лошадь с упряжкой, обезьяну или овцу. Билетики продавали вполне хорошенькие молодые барышни со своими кавалерами в резных будочках, украшенных флагами. Конечно же, купленный билетик не принес выигрыша. Но не для выигрыша же и играешь: а только ради волнующего ожидания чуда. Ожидание-то состоялось! А этого уже никто не отнимет! Ветер с залива разнес по парковым аллеям пустые билетики чужих проигрышей. Но одному высокому парню в чуйке все-таки повезло: он умудрился выиграть овцу. Счастливый победитель лотереи взвалил овцу на плечи и, крепко ухватив ее за ноги, отправился прогуливаться по аллеям парка. Овца громко блеяла, а толпа смеялась.
Из-за дождика фейерверк, конечно же, отсырел, и, несмотря на обилие треска и грома, огня и разнообразия в нем получилось мало. В народе поговаривали, что сам фейерверк обошелся Императорскому Двору почти в две тысячи рублей серебром. А это, между прочим, около семи тысяч рублей ассигнациями – целое состояние! Но – разве в этом главное дело…
Василий прилег на траву, заложив руки за голову. Здесь, на природе – ты всегда можешь быть в первом ряду театра, где без билетеров и антрактов для тебя одного дают бесконечное представление на просторном петербуржском небе. Нигде больше нет такого неба! Облака самой разной формы и цвета расположены в несколько слоев и ходят в разные стороны. Бывает так, что солнечный свет, особенно ближе к вечеру, самым причудливым образом окрашивает небесные покрывала. И нигде не дают это представление лучше, чем в Петергофе. Ближе к земле закатные облака могут быть сиреневыми, а выше – они уже золотятся как песок на берегу залива, или розовеют как щеки у барышни, в зависимости от времени.  Над водами облака клубятся как комки сахарной ваты, а на высоте порывы ветра могут разорвать их в клочки пуха и разметать по разным сторонам неба. А над всем этим будут величественно и невозмутимо плыть предвестники холодов – строгие и длинные ледяные перья.
Что же еще нужно городскому жителю для того, чтобы забыть суету дня? Мазки божественной кистью по небосклону, расслабляющий беззаботный птичий щебет и медовый запах цветов, что колышутся от слабого теплого ветерка. Небесное представление игры солнца и облаков. Шелест листвы. Тогда можно закрыть глаза и предаться любым мечтам…

Где-то вдали начали бить в колокол. Его низкий и глубокий звук накрыл тяжелым глухим одеялом все шелесты, щебеты и стрекотания тихого летнего вечера. Вот и совсем затихли луговые пташки. Видимо, громкий звук их пугает. Или солнце уже начинает клониться к закату? Да сколько же уже времени? Наверно, уже совсем пора идти на поезд. Но как же не хочется вставать! – Василий потянулся, всеми силами старясь не открывать глаза, чтобы не потерять ощущение с трудом добытой неги. Но колокол бил все настойчивее: теперь уже гораздо ближе и сильнее. Вот ведь незадача!
Пришлось приоткрыть один глаз. Кругом одна темнота. Ночь? Как же могло так быстро стемнеть? Это в белые-то ночи? Василий приоткрыл и второй глаз, но вместо золотящихся на солнце облаков его взору действительно предстал непроглядный сумрак с тусклым серебряным отсветом откуда-то сверху.
– Выходит, я заснул?
Резкий удар колокола прямо над головой внезапно разбил тишину. Василий встряхнул головой, и остатки сна разлетелись по сторонам. От неожиданного открытия сердце Василия подпрыгнуло в груди и застучало так, что было слышно в ушах. Стало тяжело дышать.
– Я спал! Боже, я просто спал, и это был сон! Не было никакой иллюминации, никаких птиц, никакого Петергофа. Но где же я?
Новая упругая волна звука накатила на Василия, совершенно поглотив его и, словно потащив по полосе прибоя, окончательно разбила остатки дремы о каменистое дно. Что это было? Мурашки пробежали по коже. Нет, не мурашки. Словно грубым мочалом подрали кожу. Казалось, все тело откликнулось на давно знакомый зов. Словно ключ, открывший потайные дверцы внутри души и выпустивший что-то неведомое доселе. Дрожь пробежала по телу. Неожиданно стало тяжело дышать, совсем тяжело…
– О, Боже! Петергоф, иллюминация – это был просто сон. Сон из первого года жизни в Петербурге. Когда все было так ярко и необычайно. И как можно было уснуть сейчас – прямо на скамье в храме!?

Первый орган.… Как давно это было. Нет, не тогда, я не о том. Сейчас, то есть, недавно. Ха, – недавно! Да уже шесть – семь лет прошло! За это время младенец разумным человеком становится. Как это было здорово. Первые ощущения – они всегда самые яркие. Шел тогда в Преображенскую, в храм на Фурштатской – церковь Святой Анны. Долго стоял, рассматривая колонны, ангелов над окнами. Зашел-таки внутрь. Там и прозвучало это огромное, гудящее и резонирующее слово – «орган».
Невозможно было пересилить свое любопытство и не остаться до мессы. Все это было.… Все было просто волшебно. Звук, наполнявший храм, был таким глубоким и первобытным, что, казалось, ты присутствуешь при рождении самых древних, настоящих природных вибраций – прародителей всей музыки. Они рождались там – на Олимпе божественных труб и рушились вниз аркадами реверберирующего раскатистого и очень глубокого звука, неожиданно чередующегося с тончайшим, почти струнным звучанием быстрой лестницы перебора обратно ввысь. После звук расплескивался по верхам и разбивался на множество почти хрустальных обломков, игравших как струйки весенних ручейков на еще обледеневших камнях. Что за чудо был этот звук! Как звук древнего бильца в монастыре, который пронизывая насквозь, наполняет все тело, становясь частью самого тебя.

Василий сумел, наконец, полностью вынырнуть из-под пелены дремы и воспоминаний. Здесь, в храме Святой Екатерины, где он без сомнения сейчас и находился, орган звучит гораздо лучше. Но то, самое первое впечатление от органной музыки в храме Святой Анны, без всякого сомнения, никогда не забудется. 

Размытый полумрак окружающего пространства отступил, чтобы обнажить перед взглядом контуры внутреннего убранства величественного храма на Невском проспекте. Высокие гулкие своды. Витражи. Роспись и восхитительные статуи. Престол итальянского мрамора и бронзовое паникадило о ста свечах. Хороший храм. Дантес знал, где венчаться!
Нигде так не красочны микстуры и аликвотны, не пронзительны струнные гамбы органа, как здесь. Орган – он вообще самый замечательный инструмент… Да нет – он больше, чем просто инструмент. Это что-то особенное. Такая гамма звуков, такая мощь! Все тело трепещет под тембром принципала, и ты чувствуешь, как звук проходит сквозь тебя. Ты необыкновенным образом пропитываешься им, словно бисквит торта – ромом.
И звук этот остается внутри тебя, так что ты можешь пить его и после, наслаждаясь его сладковато-ромовым послевкусием. А затем звуки «хора небесного» словно обнимают тебя, ласкают и убаюкивают своими мягкими вибрациями.
Жаль, что наша родная церковь не привечает в службе «гудебные сосуды». Взять бы русские распевы да с органом соединить: цены бы не было такому единению. Но даже Петр Великий на то не решился, хоть и хотел заказать у мастера Каспарини орган для Успенского собора в Кремле. Ах, если бы послы князя Владимира – крестителя Руси могли слышать орган, мы все определенно были бы сейчас католиками.
Вот если бы еще и публики вокруг не было так много. Не было бы этого шарканья, скрипов и чихания, чтобы можно было полностью отдаться волшебным звукам фуг! Только ты – и звук. И он льется с небес только для тебя. Только тогда можно дать волю своим чувствам, не зажимать себя, зная, что на тебя никто не посмотрит.
Но кто-то все-таки взглянул. Откуда-то спереди, слева. Обернулся через правое плечо чуть назад и посмотрел. Не видел, чей это был взгляд. Скорее почувствовал его. Этот необычный, долгий взгляд. Взгляд, которого давно ждешь, и знаешь, что когда-нибудь он встретится. Непременно встретится, среди тысячи тысяч чужих, посторонних и случайных взглядов. Не может он не встретиться!
Вот он – еще раз! Поймал! Словно выстрел. Огромные лучистые темные глаза. Светлый правильный овал лица, обрамленного каштановыми волосами.
Правильно! Таким и должен быть этот взгляд. Он уже был известен. Еще с Красноярска: там я уже видел этот взгляд. И он был всегда – этот предвечный взгляд. Похожие взгляды были. Похожие, да не те. И глаза такие, и лицо, и волосы. А не то, когда все вместе. Не составляется в образ, что ждешь.
Анюта – вот у нее был такой взгляд. Или почти такой? Да и не она ли там смотрит? Нет, показалось. Не может она здесь быть. Да и нельзя вот так вот пристально смотреть. Неприлично. Вдруг, кто заметит? Но женское сердце не обманешь. Прекрасная половина человечества точно знает, что такие взгляды означают. Мы, бывает, и не чувствуем такие взгляды, пропускаем их, а им достаточно со стороны глянуть, как уж все и понятно сразу делается. Нет, видел – определенно видел я уже это лицо. То ли во снах, то ли в мечтах. Она это. Сразу ясно – она. Глаза лучистые, яркие, горят просто. Лицо благородное, бледное. И волосы темные, обязательно темные чудесные волосы.
Эта милая барышня уже бывала тут раньше. Всегда в сторонке сидела, с сестрой или подругой – мессу слушала. Видно, и ей Бах близок. Что же я раньше-то ее не примечал? Или примечал… Не на балу ль в Обществе поощрения художников – в бывшем здании статс-секретариата царства Польского, что у Никольского собора?
Сердце бьется так сильно, что глухие удары отдаются молотом в голове. А внутри – словно пустота. Словно еще немного – и весь твой вес выйдет, как воздух из воздушного шара, и тебя словно понесет ветром. Как же подойти к ней возможно, без представления? Что обо мне подумают? Невежа сибирский. Неудобно.

Но что это? Что за странный шепот, силой своей перекрывающий звуки органа?
«Он очнулся!» – О ком это они говорят?
Кто-то всхлипнул. И куда исчезли соборные своды?


6 марта 1916 года

4 часа пополудни

Москва

Бывшая гостиница «Дрезденъ»

Тверская площадь, против дома генерал-губернатора

Храм и органная музыка исчезли для Василия все тем же непостижимым образом, как и Петергофский парк, в котором он, казалось, гулял еще только пару часов назад. Василий обнаружил себя лежащим на кровати с высокими дубовыми спинками и резными шишечками по углам. Или это были артишоки? Запах старого дерева и прелой парусины наполнил его сознание. Он удивленно обвел глазами лица людей, собравшихся у его ложа.
Дочери: Леночка и Оленька с Петром Петровичем, да старший брат зятя – доктор Максим Петрович.Как хорошо, что Петр смог вернуться с войны из своего Сибирского полка. Сегодняшняя война – это сплошной ужас, сплошная бойня, где даже для пробуждения героизма нет места. Все сметается страшным ураганом снарядов и облаками ядовитого газа. Нет … надобно уйти от ужаса… к красоте. Только красота дает смысл жизни.
Сквозь пелену взора видно, что в свете электрических светильников глаза дочерей блестят алмазными искрами слез. «Надо… Надо же сказать им, что для такой печали нет совершенно никакого повода», – Василий хотел повторить им это еще и раньше, когда уже чувствовал приближение… Но, что-то удержало его от этого. Несколько раз он уже доверял им свою тайну, свое чудесное, но столь тяжкое открытие – ставшее бременем всей его жизни. Но ничего, ничего кроме странного неверия и какого-то настороженного удивления, он не получал в ответ. Его сокровенная тайна лишь отдаляла людей от него.

Похоже, что мечте так и не суждено сбыться. Все. Теперь уже совсем все. Уже не будет тихого уютного уголка на своем дворе в Красноярске, с удобной, светлой и большой мастерской и галереей. Теперь уже просто придется уйти. Вот так, раз и… Что же дальше?
А ведь днем позже, днем раньше… Или часом? И уже, наконец, отмучившись, совершенно точно узнаешь, что будет дальше. Как же там все происходит. Всю жизнь проводишь в своей собственной иллюзии, и только на краю начинаешь сомневаться?
Нет, надо бы всего-то еще пару дней пожить! Еще бы чуть-чуть времени… А оно течет по кругу. По кругу циферблата…  Или по Обскому кругу: по реке Оби, в океан, там под землю – в царство мертвых – а где-то там, посреди Сибири снова наверх – в царство живых? Уже недолго осталось: все тайны мироздания скоро разом откроются.
Нет… Не так все должно было быть. Не так думалось о смерти. Сколько раз она уже навещала. Ее явления всегда были неожиданными: она текла зелеными водяными струями под бревнами на Енисее или тяжело ступала варнаком на таежной дороге. Подкрадывалась медленно тяжелой болезнью – как при «Стрельцах» в Москве. Стояла у кровати, дразнила. Как в кашле задыхался и в жаре метался – коснулся рукой ее черной вуали.
Нет – она совсем не пугала. Она просто ждала. Терпеливо ждала. Куда ей торопиться? Она все равно заберет тебя. А может и не тебя – а кого-то другого рядом с тобой.
Интересно, а за ее вуалью-то пустота! Пальцы проникают сквозь нее, и все – нет пальцев. Там, дальше, ничего нет. Удивительно. Раньше думалось, что перед смертью будет что-то особенное. Как и перед венчанием, перед рождением ребенка. Потом проходит время, и ты привыкаешь к этому чуду. Оно становится обыденным, и ты даже можешь повысить на него голос или сорваться в ссоре.
Как привыкнуть к смерти? След остался. Картины живут долго. Будет трудно не заметить их. А вдруг.… Вдруг, потом, тогда … не замечу и просто пройду мимо? И в чем тогда смысл, если я не смогу этого понять? В чем смысл этого бесконечного круговорота? Кто сможет мне ответить? Ни один человек не дал мне ответа. Толстой понимал, но сам усомнился, не выдержал противостояния.
Отец Валентин – лишь улыбался, говоря, что Господь непременно все явит в сове время. Но он-то знал и о себе, и о других, что с ними будет дальше. Иначе бы не велел себя зарыть в два раза глубже, чем обычно. Значит, он серьезно ко всему относился. И могилка-то его не так уж и далеко от Лизиной… И, раз получается, что наперед можно смотреть, так и назад возможно обернуться? У Бога же нет времени. Значит, он есть одновременно и в прошлом, и в будущем, и настоящем. Везде. Провидец обращается к нему, и Бог дарует ему откровение.  Для чего же он открыл мне прошлое, не открыв будущего? Как понять его? Как промыслить все это простому смертному? Бессмертная душа должна помнить все.
Надо запомнить. Запомнить все как было. Старательно запомнить, чтобы потом не ошибиться. А если не вспомню? Картины… Все же ответы в картинах. Они – как рассказ, как повесть... Одна за другой. И все об одном. Стоит только присмотреться внимательно. И доказательство… В доказательство всего есть портреты. Если потом, когда-нибудь до портрета дойду, и вспомню то и пойму, что прав был в домыслах своих. Только бы потом догадаться найти их. Спасибо Волошину с Никольским – так уж и думал, что жизнь моя пройдет вместе со мной. А тут все-таки, что-то останется на бумаге. Будут подсказки-то. Нет, не должно все пропасть бесследно.

Странно, всю жизнь живешь, понимая, что жизнь – штука почти бесконечная. Планируешь, расписываешь время. Так все и течет себе до последних дней. И вдруг, p-раз и уже все. Вот так просто, безо всяких приготовлений и ритуалов. Нельзя будет назавтра проснуться и сделать еще одну попытку. То, что откладывал всю жизнь, на потом, так никогда и не сбудется. А теперь оборачиваешься назад – и словно листаешь роман о себе самом. Читаешь, смотришь – вот здесь бы автор мог не так написать, или вот здесь. Или зачем же он так поступает, словно не знает, что дальше будет. А ведь и действительно не знает. Я теперешний – знаю. А он тогдашний – не знает. А мог ли он знать? По-другому жизнь строил бы тогда? Не искал бы ответов в истории, не копался бы в архивах, ища доказательства, не ездил бы по свету, собирая по крупицам самого себя минувшего? Ведь все большие исторические картины, по сути, явились лишь оправданием поиска, который и был на самом-то деле единственным смыслом всей его жизни.  Сам поиск – а не картины. Они лишь свидетельства. Способ увековечить свои открытия. Средство выразить невыразимое. Именно поэтому и умирать сейчас не страшно. Не совсем страшно. Скорее любопытно – окажусь я прав или нет? Явит ли Господь мне это чудо вновь, или кану я сам от себя в Лете? Вот Бенуа не сомневался, что я прошлое могу прозревать. И Маковский-младший, кажется, все понял. О чем мои картины. Он понял, как…. Но смогу ли я вновь обернуться назад? Потом… 

Василий закашлялся. Это был не тот кашель, что мучил раньше при воспалении легких или плеврите. Тот кашель – хоть и тяжелый, вначале сухой, а после – с надоедливой прилипчивой густой и тягучей мокротой, все равно дарил надежду. Надежду на скорый кризис, когда, однажды, просыпаешься весь насквозь пропотевший, в блаженной истоме, ощущая, что жар начинает спадать. Уже совсем не так, как при лихорадке, которая раскачивала тебя на смертельных качелях, того и гляди, норовя скинуть с них в пропасть. Но однажды наступало утро, когда ты просыпался и понимал, что дальше все будет хорошо, что кризис, этот очередной малый суд над твоей судьбой состоялся, и решение было вновь вынесено в твою пользу. И ты можешь уже себе позволить лежать в сладостной, тяжелой от своей бесконечной слабости, неге. А душа твоя будет тихонечко радоваться тому, что она еще погостит какое-то время в приютившей ее плоти.
Но на этот раз – все по-другому. Сердце… биенышко… уже не в силах гнать кровь по жилам как следует. И эта боль в груди. Тянущая, не проходящая, не дающая заснуть. Уже давно было невозможно подниматься по лестнице наверх пешком – не хватало дыхания. Потому и выбран был этот бывший «Дрезден» с лифтом. Пигит, хозяин прежнего дома, и тот верно от лестниц своих невозможных помер. Да, не выдерживает сердечко: бьется, трепыхается да сдает помаленьку. Чувствуешь – все, кончаются силы: расширение сердца. Раньше только от ходьбы да подъемов было тяжко. А теперь уже и лежать-то нет возможности – в легких все хрипит. Остается лишь ловить растерянные взгляды докторов. И уже понятно, что они означают. Такие же взгляды, как у Черинова в год трех восьмерок. И доктор Андреев меня уже оживить не сможет, хотя с собакой вроде бы у него и получилось.
По зиме как-то грустно умирать. А тут хоть уже март. Где-то уж, верно, и побежали вешние воды. Не на Москве, конечно. Нет, определенно самое подходящее место для смерти – Венеция. Там – вечность. Нигде так небеса правдиво не писали, как в Венеции. И Богов, и ангелов. Удивительное место. Вечный праздник и вечный траур одежд и гондол. А гондольеры – словно перевозчики через реку смерти. И верно – через проливчик, на одетый камнем, такой же мрачный как Кронштадт, венецийский остров смерти Сан-Микеле.
Сколько же у нас общего с Венецией... Как осколок сказочной Византии оставили венеты у нас Кремль – в том же вкусе, что и свой Арсенал в сестьере ди Кастелло построили. Да и в Нижнем Новгороде тот же венециец Фрязин кремль ставил. А сколько строений в Венеции почивает на сваях из сибирской лиственницы? Тесная-тесная связь у Руси с Венецией.
Чудесное это место. Земное воплощение рая. И как настоящий рай не он не каждого примет. Вот, Данилыч, князь Меншиков, так и не увидел Арсенала своего Венецийского. А мне удалось-таки на него взглянуть. И все же Венеция – это печальный рай. Рай – как преддверие ада. Слишком тонка грань между ними. Как лезвие остро точеное, что для бумаг. Чуть правее, чуть левее, как рука ляжет: а суть одна. Печальный напев венецийских скрипок, черный кашемир и вечернее благоухание: все это прекрасная печаль и нескончаемая грусть о том, что, вроде бы, еще живо, но уже, на самом деле, давным-давно умерло. Невероятное сочетание живого и мертвого в одном – вот что такое Венеция. Видно, небеса разверзлись где-то в вышине над ней, да и забыли закрыться. Вот и носится там вселенская грусть мироздания. Ибо весел лишь тот, кто не ведает. А когда ты знаешь – веселиться не будешь. Лишь печаль открывает знание, а знание открывает печаль. Но печаль эта возвышенная. Если ты и вправду все понял. И не только понял, но и принял. И радость – печальная. Как на портрете Вилима Брюса. Знание струится из его глаз. А уста лишь в печальной усмешке – исход всего известен ему. Или начало?

Поймал Брюс в ловушку свои сны. Господь ведь во сне все открывает. Другого пути пока не придумали. Или не Господь? Венецийский фра Мауро, что карты свои в монастыре Сан-Микеле создавал, не съезжая со двора. Как можно по чужим рассказам атласы точнейшие рисовать? В Венеции недаром говорят, что во сне их ему дьявол показывал.  Эх-х... Что же все необъяснимое люди дьяволу приписывают? Есть священники, кто считает, что Бог лишь им являться может, а что простой человек видит – все дьявол ему посылает. А сколько прекрасных творений снам обязано. Бог… Бог – он не милостив. Он открывает то, что может ранить душу. Такие раны потом всю жизнь не заживают. Но в этом рождается что-то такое, что никогда уже не променяешь на незнание, на слащавую иллюзорную общеизвестную сказку о сути жизни. Дьявол – это как раз он глаза людям застилает, удаляет души людские от истины, рассказывая простые сказки, что сделав три–семь–двенадцать – непременно попадешь в рай, где больше ни о чем больше не надо будет заботиться. Или… я все перепутал?  Может быть, на самом деле все наоборот: Бог бережет нас от истины, а враг ее открывает?
Но не кажется ли вам, что это просто две стороны одной и той же великой силы и абсолютного знания, которые могут повернуться к человеку то одной, то другой стороной, неся то, что человек хочет получить, или то, что ему назначено, то, что заслужено или то, что недоделано. Познаешь страшную истину, и будет суждено тебе вечно бродить по улицам, как скелету звонаря с колокольчиком в руке, в тщетной надежде исправить ужасную ошибку всей своей жизни. 
Сколь много горя приносят эти знания, случайно прорвавшись сквозь пелену бытия. Но не только горе – есть и радость… Тяжелая радость вечности мироздания... Как молоко Геры, дарующее бессмертие тому, кто попробовал его. Молоко, которое случайно разлилось звездами Млечного пути по небу. Великий Тинторет уж верно, пригубил его, коснулся божественного мира знающих. Боже, взглянуть бы на его полотно еще разок перед дорогой…

– Просите кого-нибудь принести мне карточку… фототипию Тинторета. Его «Млечного пути»…– рукой Василий Иванович коснулся пальцев дочери.
Нет. Он только хотел сказать все это, но дыхания уже не хватило. Удалось только прохрипеть что-то совсем невнятно. И этот странный мокрый клекот в груди. Дышать стало гораздо труднее. Василий пошевелил пальцами правой руки и постарался улыбнуться. Однако губы его уже плохо слушались – они уже почти стали чьими-то чужими. Суриков опустил веки, дав немного отдыха глазам. Через некоторое время он вновь приоткрыл их. Из последних сил нащупал пальцами руку Петра… Петра Петровича. Зять обнял его кисть двумя руками, бережно, как на ветру укрывают пламя свечи, готовое вот-вот одним вздохом погаснуть с новым порывом ветра.
Да, должно быть, Меркулов со своими гипсами уже где-то неподалеку. Пожалуй, пора уже прощаться с родными перед дорогой… Верно уж прокачусь последний раз на санях…

Василию показалось, что лиц в комнате стало больше. Он старался вглядеться в них, вспоминая, где же он мог видеть всех этих людей. Глаза их приветственно сияли радостью встречи, а лица озаряли сдержанные дружеские улыбки. Умирающий художник силился всмотреться в эти новые лица и улыбнуться в ответ, но все попытки его были тщетными. Но он все равно радовался, видя их. Они не забыли… Он радовался им как старым знакомым, пришедшим, чтобы проводить его. Или, может быть, наоборот – встретить?

Вдали, где-то высоко-высоко наверху, зазвучала музыка. Вначале негромко, как будто очень далеко. Как на хорах, под сводами очень высокого собора, где невозможно различить высоты купола, который теряется в предрассветном сумраке. Сильный хор голосов, мужских и женских, очень чистых и красивых. Как хор Частной оперы Зимина…
Мягкая, укачивающая мелодия подхватила тело Василия, тихонько раскачивая его на невидимом челне средь спокойных вод, мерно текущих меж огромных недвижимых скал, покрытых мягким лесом и мхом, гасящим эхо.
Остановилось пение, и все светлее становилось вокруг. Василий еще раз приоткрыл глаза, чтобы взглянуть на окружавших его людей. Лица многих были озарены ясным светом, а глаза их уже не блестели от слез. Казалось, что чудесная небесная музыка исходит и от них, что каждый поет в этом удивительном хоре свою партию. Неожиданно из хора выделился один тонкий совсем юный голос. Пел он удивительно чисто. От звуков его голоса на душе стало совсем легко и светло.
Вскоре к первому хору вступил и новый хор. Он пел уже гораздо ближе и громче. Его песнь была торжественна и строга. Затем стали вступать еще новые партии и еще. Сила торжественного пения подняла Василия над своим ложем.
Взглянув вперед, он увидел залитую светом долину реки, запрудку с мельницей, украшенной кирпичными столбами с точеными фигурами, каменный мост, поросший мхом, цветы на берегах, и босоного мальчишку с девчушкой, совсем маленьких, радостно махавших ему руками, показывая куда-то в сторону.
Там, на берегах реки, подпруженной плотинкой, стоял прекрасный дворец весь увитый диким виноградом. Стекла в голландских окнах его играли мириадами оранжевых солнечных зайчиков. Гордо блестела на крыше, в лучах солнца, золотая княжеская корона. Кованые флюгера-флаги развивались на шпилях. Перед дворцом в прекрасном саду играл в лучах солнца раскидистый фонтан. На воде – в прудах рядом с дворцом, возле маленького острова с еще совсем невысокими дубками, стояла празднично убранная галера. Множество разноцветных флажков украшало ее. По чьей-то команде гребцы осушили весла, и маленький фальконет на носу галеры изрыгнул пламя. Комендор с тлеющим фитилем в руке распрямился и встал во весь свой огромный рост. Стоящая рядом молодая красивая женщина радостно стала махать Василию рукой. Глаза их сияли, и, казалось, этим светом были залиты все окрестности. Радость неожиданной встречи охватила Василия, и он двинулся навстречу к ним.

Сквозь видение неожиданно вновь проступила картина его гостиничного номера, и его собственное тело, лежавшее на кровати. С удивлением он заметил, что контуры его тела становятся неясными, как будто кто-то написал их акварелью на мокрой бумаге. Все… Никто вокруг так и не понял всей трагедии жизни одинокой души в чужом времени. Все было напрасно. Никто не понял его картин. Никто не понял его открытых призывов, которые он уже давно не находил стеснительными. Публика принимала все как очередные странные чудачества гения русской живописи. А время уходило. Теперь, похоже, оно и вовсе перестает существовать. И последние чувства сожаления уже исчезли. Стало неожиданно легко. Ведь, пожалуй, все эти поиски, трагедии, потери и открытия были нужны, прежде всего, ему самому. Через все это стоило пройти, чтобы найти самого себя. Пусть даже и ненадолго: всего на мгновение, имя которому – жизнь.
Сильный порыв теплого ветра с запахом моря вдруг подхватил его и понес ввысь.
«Я ис...че…заю» – удивленно прошептали его губы.

Тело больше не связывало его. Теперь он был свободен и мог полностью отдался торжественным звукам небесного хора. Почти невидимые руки подняли его и понесли высоко-высоко в небо, откуда исходил божественный свет, и лилась чарующая музыка сотен и тысяч приветствующих его голосов.

Где-то далеко колокола пробили четверть часа.

Но откуда же появилось столько людей? Как тогда, в двенадцатом году, когда открывали памятник Белому генералу. Только нет шестов с резными разноцветными флажками. Все пространство Скобелевской площади перед гостиницей со стыдливо снятыми буквами «Дрезденъ» и маленькой церквушкой Косьмы и Дамиана, что прилепилась к ней слева, заполнено людьми.
Мальчишки – вот озорники – забрались на чухонскую глыбу к бронзовым солдатам, героям Плевны и все смотрят, смотрят куда-то вдаль…
Какой же прекрасный хор. Чудные голоса! Кто-то кашляет. Из полутени под хорами видно волнующееся море лиц: все новые и новые люди. Платки и непокрытые головы, дрожание мириад свечных огоньков. Гирлянды белых роз и гиацинтов. Серебристый венок от Великой княгини поверх гроба... Лица людей – их и не разглядеть в полумраке как следует... Речитатив священника. Всхлипы, и нескончаемая череда людей, подходящих к гробу из полированного дуба, где лежит совершенно незнакомый человек. Обжигающе горячее прикосновение ко лбу. Кто-то ахнул совсем рядом… Венки и белые цветы…  Целая метель белых цветов захватывает и выносит прочь – на улицу, где смешивается с густыми хлопьями все еще зимнего снега. Вешние воды.… Вот и не довелось их увидеть. Все, как и положено было. Кем положено? Руки старых знакомцев: Васнецова, Нестерова, Матвеева и Петра… и князя Голицына. Спасибо, что пришли. Заметенные снегом улицы Москвы. Белые кони, покрытые сеткой с кистями. Дом. Дом Пигита и нестройный хор: «Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас». Красноярск, семинария, поздний вечер, девочки, брат, горящий диск луны и эта огромная станина для подзорной трубы. Со святыми упокой…
Белый как снег вокруг храм Воскресения Словущего… Низкий голос протоиерея, читающего литию у ворот кладбища…  Вновь – руки художников. Слезы Машеньки и девочек. Огненно-рыжая яма на белом снегу…  Нет, смотреть туда совершенно невозможно.
Седая борода Васнецова. Обрывки фраз: «… дорогой товарищ, русский художник, роды родов… вечным сном…» Да какой же он вечный? И кто решил, что это сон? – «Прости?» Его земной поклон. Последний прощальный поклон.
Земляки, озеро Шира, волнистая череда сопок, яркая разномастная толпа татар у красноватой прибрежной воды близ церкви.… Чьи-то слова: «Он, этот вечно бодрый и независимый юноша-старик… Еще не успели мы его понять и почтить и оценить при жизни, которая была для него непрерывной борьбой…»
Его сменяет другой, более молодой, звенящий и срывающийся пронзительный голос:
Тому, кто возвратил Москве ее гонимых,
Кто ей напомнил о ея сынах,
Чьи образы в лесах необозримых
Ему являлись в ярких вещих снах.
Тому, кто оправдал страдание казненных,
Кто показал в протесте красоту,
Тому, кто в творчестве правдивом и свободном
Страдание вознес на высоту,
Охваченные горделивым чувством,
Приносим мы, сыны земли родной,
Тому, кто дорог нам своим искусством,
Поклон земной…
Они поняли! Что может быть важнее? Значит, все было не зря… Еще один юный студенческий голос …Пепел из кадильницы. «Господня земля, и исполнение ея, вселенная, и вси живущие на ней»… Удары молотка. «Вечная память»… И этот стук нового лакированного дерева по старому. Глухие удары комков земли.
Белый небольшой деревянный крест со знакомым именем на нем. Зеленый холм из цветов… Ветер. Сильный холодный ветер. Белый вихрь закрутил все вокруг и вознес вверх, к свету, поверх густых холодных зимних облаков, которые вдруг на мгновение расступились, пропуская на землю одинокий солнечный луч.

Отрывок из книги: Некролог И.Репина В.Сурикову

Заметка о книге на портале "Живое слово"

Читать онлайн отрывки из книги "Ненаписанный дневник":

скачать книгу суриков

  • Нравится